12 марта 2004 г.
Лилия Мацко-Аблямитова, Гатчина-ИНФО:
Александр Семочкин: «Работать, работать и работать — другой радости нам не дано!»

Я вошла в дом, еще одетый в леса, и ощутила беспокойство. Я уже видела эти голые старые стены, деревянную лестницу на второй этаж, огромные промерзшие комнаты с непомерно высоким потолком. Мне была знакома эта слабая смесь запаха гари, копоти и бани. Я уже ходила по этому дому, но в этом доме я не была.9 лет назад после пожара в усадьбе «Рождествено», в 1916 году подаренной Набокову его дядей, мы общались с архитектором Семочкиным в сторожке рядом с пепелищем. К дому, вернее, к тому, что оставил огонь, вспыхнув аккурат в день рождения Владимира Набокова, Семочкин меня не водил. Но ведь каким-то образом я входила в этот дом, зябла в его нетопленном нутре и видела, видела сердце! Сердце. Я повернула налево, ткнулась в полуоткрытую дверь и стала исследовать дверной косяк — на подгоревшем косяке было нацарапано сердце! Под ним — непонятный, нечитаемый текст. Промерзший дом, облитый солнечным светом и закованный в снег, молчал. По деревянной нетесаной лестнице я поднялась на второй этаж, как тогда. Как — когда? Повернула направо, открыла дверь в пустое помещение, в котором, судя по всему, реставрационные работы еще не велись. Я искала стремянку, снова спустилась вниз, уже через секунду стояла в огромном помещении, где, по моим предположениям, в левом углу должна была стоять высокая самопальная стремянка — стремянка стояла именно там! И я вспомнила.

Я вспомнила, как однажды обнаружила себя в заброшенном обгоревшем доме, как плутала по нему, как пыталась выйти наружу и не могла — я толкала дверь, а она не поддавалась. Я закричала и поняла, что мне снится кошмар и в панике попыталась проснуться. Проснувшись, я обнаружила, что лежу на диване в своей квартире. Я стала искать своих домашних, но дома никого не было. Тогда я собрала волю в кулак и проснулась окончательно. Это было пять лет назад.

Я стояла в доме из своего сна и еще не понимала, как я отношусь к окружающей меня реальности. Я рванулась на выход, толкнула тяжелую деревянную дверь, в которую только что легко вошла — дверь не открывалась. В еле брезжившую щель между дверью и ее коробкой бился свет морозного утра. Я решила, что дверь примерзла и толкнула ее еще раз — никакого эффекта. «Может быть, строители чем-то прижали ее с улицы», — подумала я и позвала: «Есть здесь кто-нибудь?». Никакого ответа. Неестественная тишина, пустая, ватная, без звуков окружала меня. Потом шаги — за моей спиной возникла служительница музея. Удивленно вскинув бровь, она слегка нажала на дверь и та распахнулась сразу же. «Мистика какая-то. Набоков меня не пускает?» — мелькнула бредовая мысль. В холодный дом ворвался сноп зимнего солнца, равнодушно пялившего свои лучи в пустую тропинку к дому.

Семочкина не было. Экскурсовод, закутанная по уши, в шапке по самые глаза, вдохновенно рассказывала об экспонатах музея, о жизни и первой любви Набокова, о бабочках — вечной любви, научном исследовании и страсти Набокова. «Они еще не вымерли», — с радостью сообщила экскурсовод, любуясь мертвой красотой засохших бабочек. «Их можно встретить и теперь», — заверила она и юркнула в соседнее помещение. По незавершенным залам, по временным крутым ступенькам она вела экскурсию для одного. Мы шли с ней под самую крышу дома, в самую его маковку, в сердце идеи архитектора «восстановить утраченную культуру». Все пространство остекленного помещения заполнял макет — воплощение пока не возвращенных иллюзий. С верхотуры дома, как на ладони, лежали четкие окрестности Рождествено и возвышался торжественно собор.

Семочкин все не шел.

«На сделанном им макете Гатчинского края все усыпано домиками, — продолжала с восторгом экскурсовод. — Их около пятидесяти. Коричневые — это сохранившиеся усадьбы, красные — погибшие. Макет пестрит красным: имения Трубецких, Дурново, Рылеевых... Местные жители говорят, что вдоль реки Выра ткалась четверть «золотого века» и половина «серебряного» — от «Истории о том, как один мужик двух генералов прокормил» до «Мухи-Цокотухи», написанной Корнеем Чуковским в Сиверском. Mузей-усадьба «Рождествено» посвящена памяти известного русского писателя, поэта, драматурга, переводчика, энтомолога Владимира Набокова». «Сюда летом надо приезжать», — сказала она, хватанув очередную порцию ледяного воздуха, выпустив пар и едва не стуча зубами. Счастливая. Ее преданности делу Семочкина и памяти Набокова не мешал ни зверский холод — обычное дело в усадьбе зимой, ни трудности прошлого, ни призрачность будущего.

Семочкин все не шел. Мы осторожно спускались по узким ступеням. Экскурсовод остановилась у бревенчатой стены: «Обратите внимание на черный квадрат в стене, — указала она на обугленный бревенчатый кусок, — его оставили специально, как память о пожаре. Одна иностранка приложилась к нему обеими ладонями, специально испачкав их в саже...». Семочкин все не шел.

Раз начали, значит, надо заканчивать


«Александр Александрович прежде к рабочим идет, он сейчас сюда поднимется», — успокоила или извинилась экскурсовод.

В комнате музейщиков — единственном теплом месте бывшего барского дома, бородатый человек появился через час. Он не хотел фотографироваться. Вяло выдавливая слова, он был скован, тороплив и краток. Невооруженным глазом было видно, как жаль ему тратить время на очередную журналистскую блажь. На самом деле, я рассчитывала на большее, на то, что между нами завяжется полуфилософский, полудушевный разговор на набоковскую тему. Как 9 лет назад. Но теперь была моя очередь почувствовать себя безнадежным провинциалом, который думает, что недоступные ему интересы разделяют все столичные жители.

На третьем вопросе я поняла, что сейчас завалю интервью — все мои потуги были Семочкину «до лампочки». «На вопросе о финансах ставим точку», — он рубанул воздух ладонью и припечатал ее к столу. Готовилась спросить витиевато-красиво, дипломатично-сдержанно, издалека, а брякнула первое, что пришло на ум:

— Вы разделяете сомнения своих помощников о том, что музей не будет восстановлен на их, на Вашем веку?

— Тут и предмета для обсуждения нет — раз уж начали, значит, надо заканчивать, — категорично отрезал он и решил говорить. — Тем более, сами видите, дело совершенно к концу идет. Здесь возникают другие сложности. Коробка, в принципе, готова. Так или иначе, внутренности помещений, даже интерьеры практически готовы. Никаких накруток, лепнин, позолоты не будет. Остается начинка здания, а это потребует больших денег. Пока к этому не готовы не только мы, но и наше начальство. Для того, чтобы оборудовать музей, тем более, такое уникальное здание всем необходимым по требованиям к такого рода сооружениям, потребуется больше 10 миллионов рублей, больше, чем на саму реставрацию.

Во имя чего все это?.. Ну, представьте себе, что мы в области будем иметь одну-единственную усадьбу, сделанную целиком. Когда-то у нас были сотни усадеб (в Ленинградской области только парковых ансамблей числится больше 180). Из всего этого изобилия осталась только одна.

— Чиновники считают, что уже нет оснований беспокоиться за ее судьбу.

— Беспокоиться-то, действительно, не о чем. Конструктивно все элементы здесь вычинены, заменены либо усилены, и таким образом дом будет стоять. Я говорю о другом — о полном его блеске периода акме, наивысшего расцвета, а до этого еще далеко. Но даже в таком состоянии интерес к нашему зданию колоссален. Мы каждый год удваиваем свои доходы за счет билетов. Возросшее в последнее время количество посетителей — это все-таки показатель, и, я думаю, этот год не станет исключением. Только на завтра назначены три большие выездные экскурсии, а это не меньше 120-150 человек. И так — сезон начинается с весны — будет каждый день.

— Это правда, что когда-то деньги на восстановление усадьбы собирались после экскурсий на пикниках для потенциальных меценатов?

— Да, так было первые два года после пожара, когда финансирования не было. В Москве нас даже сумели тактично исключить из числа живых памятников и понадобилось два года усилий для восстановления усадьбы в этом качестве. Раз памятника нет, то и финансирования нет! В Рождествено жил замечательный человек, царство ему небесное, вице-мэр Петербурга Валерий Иванович Малышев, около которого организовалась группа, державшая нас на плаву пожертвованиями. Тогда это был единственный выход. Когда восстановили статус, началось движение бюджетных денег. Но их в обрез.

С самого начала мы были в огромной степени зависимы от районного руководства — весь строительный материал шел через него. Спасибо А.А. Ледовских и теперешнему руководителю А. П. Худилайнену. Мы переживали отчаянные времена, но их помощь была всегда.

Набокова знает вся читающая публика в мире. Это мы, знаете ли, так про себя думаем: «Да, чего там — у нас этого добра много». А когда к нам приезжают иностранцы (с каждым годом их тоже становится больше), они прежде всего спрашивают: «Как вы это чудо сохранили?». Деревянный ампир — явление русское. Ампиров сколько угодно, но все они в оригинале — мраморные, каменные, ну, кирпичные. А таких, чтобы целиком были выполнены из дерева, практически нет — их осталось, может, пять или три на всю страну.

По идее, наш дом должен быть поставлен на учет в ЮНЕСКО, потому что это памятник мирового значения. Добавьте его мемориальную ценность. Допустим, он не прямо связан с именем Набокова, но на балконах этого дома протекала его первая любовь, самые светлые его воспоминания были связаны с этим домом. С 1916-го года, после смерти дядюшки, он фактически являлся владельцем этого дома. Но в права наследования он должен был вступить полностью лишь в 20-м году. К тому времени все уже изменилось. Так что когда его сын приезжает в Рождествено, он никаких материальных претензий нам не предъявляет. Наоборот.
Мы — нация болтунов


— Набоков не успел найти здесь свое счастье — 1917 год отправил его за границу. Какое счастье в этой усадьбе нашли Вы и нашли ли?

— О, нет. Эти личные мотивы давайте опустим. Какое там счастье? Нормальная работа в нормальном месте. Мне неоднократно приходилось выслушивать от своих иностранных собеседников, что мы, особенно в просвещенной части своего общества, являемся нацией болтунов. Мы, действительно, этим грешны. Я думаю, если бы каждый интеллигент в нашей стране взял бы по одному конкретному объектику (это может быть храм, часовенка или речка) и восстановил его, мы бы вместо страны имели цветущий сад. Разговоры, может быть, и хороши в определенном месте. В брежневские времена на кухнях мы только этим и занимались, и в результате обрели то, что обрели — отчасти свободу, отчасти безобразия, отчасти бандитов.

Теперь это наша страна. Мы уж тут ни на кого не сошлемся, не скажем, что коммунисты или мировой империализм нам мешают. Работать надо — это единственное назначение мужика. И никакого подвига тут нет. Трактор предназначен для того, чтобы пахать — это же не значит, что за это ему надо ордена давать?


— Вы говорите: «... взяли бы по кусочку земли и восстановили...». Как Вы себе это представляете?

— Боюсь, что это опять же наши благие пожелания. На самом деле, обрабатывать землю никто не хочет. И государство делает все для того, что при этом никто не голодал и ничуть не страдал. Мы стали работать намного меньше, чем работали в 60-е годы, но при этом жить стали значительно лучше. Все это происходит за счет покрытия нашей недееспособности колоссальными природными ресурсами, которые мы черпаем и продаем. Так делают многие — не мы одни. Эмираты, например, или Саудовская Аравия, которая живет за счет нефти. Но обидно становиться с ними в один ряд. Ладно бедуины, но мы-то считаем себя нацией цивилизованной, продвинутой, высококультурной, а по сути мы с ними на одном уровне. Ну, кому нужна земля? Вон она, валяется. Коров в Рождествено с каждым годом становится все меньше, люди избавляются от них. Да и, действительно, зачем им это? Пошел в магазин и купил курятину, благо куры такие голиафовские, как будто их в боксеры или в тяжеловесы готовили — нам таких не вырастить.

Как ни крути, нужен определенный протекционизм, а это должно делать государство, понимая цель, которая перед ним стоит. Ладно, когда обвал был, стояла задача как-то выкрутиться из этой ситуации, тогда были годны все средства — и американские ножки Буша, и новозеландская замороженная говядина, пять лет висевшая в морозильниках. Но за это время мы окончательно растлили мужика. Он понял, что может не работать, но при этом жить. Раньше был хоть один стимул — была дорогая водка. Для того, чтобы ее заработать, нужно было что-то делать. Теперь водка сверхдешевая. Мужик, слегка преодолев лень, за день может заработать себе на 3 литра и пить себе на здоровье целую неделю.

Нет-нет, все эти болтовня и сопли, растираемые нами по собственному лицу по поводу того, какие мы несчастные, как плохо мы живем, мол, мы достойны жить гораздо лучше. На самом деле мы работаем плохо, скверно, а требования все возрастают.

— Может быть, такой народ — это политика государства?

— Государство не может желать себе зла, иначе это государство просто не жизнеспособно. Оно свернется буквально за одно поколение. Нет, у нас неправильно понимаемая социальная степень защиты. Мы все вбили себе в голову, что государство нам что-то должно. Это мы все государству должны за то, что нас учили, растили, за то, что нам было обеспечено счастливое детство при том, что послевоенные времена были крутые. Да, наши родители работали, крутились, выворачивались, но и страна тогда поднималась.

Если ребенок ушел на улицу — это приговор семье


— Сегодня родители тоже вкалывают от зари до зари, а дети ходят по улицам, где полно шпаны и бандитов!

— Даже в Библии сказано: ребенка воспитывают не педагоги, не улица, его на 90% воспитывает образ жизни родителей, обстановка в семье. Та система ценностей, которая его окружает с детства. Следовательно, если ребенок ушел на улицу — это приговор семье, самим родителям. И не надо говорить, вот, я хорошая (хороший), а дети у меня плохие. Какой ты хороший родитель, если не смог воспитать достойными детей? Не надо оглядываться и опять спихивать на кого-то собственные беды и ошибки. В семье, где поставлено все нормально, дети растут нормальные. Есть прекрасные молодые ребята, к сожалению, их меньшинство — это так. Остальные какие-то недопырки. Но это их беда, а не вина — они такими выращены в семьях...

— Что же делать?

— Если мы не соберемся, не сплотимся, не окрепнем, то ни у нации, ни у нашего государства будущего не будет. Мы должны понять — тут не до шуток. Прежде всего дамам надо выкинуть из головы, что они рождены для того, чтобы сказку для них сделали былью окружающие их мужчины. Женщина предназначена для того, чтобы рожать детей. Но скажи это кому-нибудь из молодых, они тебе в лицо плюнут, хорошо, если при этом глаза не выцарапают. А на самом деле пока где-то рожают по 8 детей, а наши по одному, максимум, по два ребенка, неизбежен процесс поглощения нас ими. Таков закон: кого больше, тот и командует.

— Предлагаете плодить нищету?

— Почему нищету? Извините, сейчас можно заработать, сколько хочешь, нужно только иметь руки и голову на месте. И не убеждайте меня в обратном — это так!

— Если, по Вашей философии, женщина создана рожать, а мужчины — в поте лица своего работать, в чем тогда радость жизни?

— А вот это, миленькая моя, и есть радость жизни. Другой радости жизни нам не дано. Все остальные — ложные, рано или поздно они приводят семью к катастрофе, человека — к пьянству, к блуду, ко всевозможным грехам, последствиями которых является болезнь и смерть. Не видеть этого нельзя, а мы стараемся этого не замечать.

Хребет России сломан, нам осталось только сдохнуть?


— Сильная Россия, наверное, никому не нужна?

— Она нам нужна! И как ни циничны высказывания англичан, которые говорили, что у Англии нет ни друзей, ни врагов — есть только интересы, в этом доля истины есть. Точно также говорил Александр III: «У России нет друзей и никогда не будет!». У него было всего два друга — армия и флот, все остальное — это потенциальные недруги. Так живет каждое государство. А мы расплылись в либеральном киселе и похожи на амеб, хлопающих сами себя ластами. Что из этого произойдет, кроме безобразия?! Слава Богу, пришел нормальный президент, но ядра кристаллизации не получается. России не годится ни демократизация, ни президентская структура. Не то нам нужно.

— На Ваш взгляд, мы сейчас на перевале, на главном хребте или на его отроге?

— Это во времена великого скачка Мао Дзе Дун сказал, что надо поработать 10 лет, а потом наступит тысяча лет счастья и наслаждения жизнью. Так не бывает. Каждое поколение имеет свой перевал. Если принимать за формулу то, что человеческая жизнь есть только школа, школа вечности, которая ему предстоит, то каждое поколение попадает в собственный период испытаний. Только страдание облагораживает человека и делает его мудрым, закаляет его и, самое главное, помогает ему с состраданием относиться к другим.

Главный хребет для каждого из нас — это его собственная жизнь, после которой открывается путь в вечность. Да, нашему поколению выпал очень высокий перевал, потому что впервые встал вопрос о том, существовать ли нации вообще. Об этом все кричат на каждом углу. Немалое число людей убеждено, что наше дело безнадежное. Допустим, дьякон Кураев, умница и известный философ, заявляет, что хребет России сломан, нам осталось только сдохнуть, единственное, что мы можем сделать, — подобно тому, как издыхающая Византия просветила христианским светом Россию и передала ей эстафету жизни, так и издыхающая Россия должна христианизировать языческий Китай, и на этом ее мировая функция закончится.

— А Ваша позиция какова?

— Мы слишком молодая нация для того, чтобы помирать. Единственное, что нам нужно сделать — это собраться с силами. Это должны понять и правители наши, и последняя домохозяйка. Нужно работать на Отечество, чтобы оно поднималось. Нужно менять систему ценностей. А пока мы будем считать, что человек создан для счастья, как птица для полета, мы будем барахтаться в болоте жалкого собственного гедонизма, который выстроен на эгоизме.

У Набокова порок всегда наказан


— Об усадьбе Набокова и о Вас много снято и написано, и все — с придыханием («Великий Семочкин», «Земля Семочкина»). Прежде опального архитектора Семочкина теперь заслуженно вознесли до небес. Вас не тошнит от окружающей Вас восторженной суеты?

— Я всего этого не читаю и сюжетов о музее по каналу «Культура» не смотрю. Все это течет мимо, да и, знаете, мне это все не интересно. Я же прекрасно понимаю, что на безрыбье и рак рыба. Наши копания жалки и убоги, а уже заахали. Все это от бедности происходит, от нищеты духовной. В процессе реставрации мною лично — и не только мною — было допущено столько ошибок!

Если мы соглашаемся на какие-то интервью, это связано с одной единственной целью — привлечь внимание к нашему дорогому объекту, к нашей любимой земле. Потому что то, что здесь совершается, оптимизма не внушает. У нас чудовищно вырубают леса. Эти леса я помню с детства, когда ходил в них за грибами. А теперь на километры — безлюдное, обезображенное гигантскими тракторами и машинами пространство, вывороченные пни, брошенный лес, изнасилованная земля. То же самое касается и нашей речки, и ее берегов. Краше нашей земли ничего нет, смотреть на ее страдания жалко и обидно. Так не должно быть, но пока — так.

— «Семочкин так предан Набокову, как будто тот ему судьбу усадьбы завещал»? Что скажете на это замечание? Из чего для Вас состоит параллель «Владимир Набоков — Александр Семочкин»?

— С творчеством Владимира Владимировича у меня были разные отношения в разные периоды жизни. Было все: от эйфории до весьма критического отношения. Сейчас все успокоилось и расставилось на свои места. Как всякий творческий человек, как всякий гений, он способен вызывать чувства положительные и полностью им противоположные, это я принимаю и прекрасно осознаю. Именно на таком биении и состаивается литература и культура — вообще, все, что можно обсуждать. В Древней Греции существовало правило: если принимаемый закон проходил единогласно, его снимали с обсуждения и больше не выносили никогда. Закон, который всех устраивает, никому не нужен. Точно также нет ни одного гения, который устраивал бы всех. Если это происходит, это не гений — место ему на задворках истории и культуры.

— Патриоты России благодарны Набокову за то, что он — единственный писатель из эмигрантов, кто не бросил ком грязи в Россию.

— Это абсолютно так — никогда, ни под каким видом. Он мог над ней плакать, это — да. Если читаешь какие-нибудь «Окаянные дни» Нобелевского лауреата Ивана Бунина, то волосы дыбом встают. Для Бунина революция, Россия — это взбесившееся быдло и больше ничего. Получается, что Россия за вычетом Бунина — дерьмо. Это любовь к себе, а не к Отечеству, а у Владимира Набокова — любовь к России. Они же голенькие выскочили отсюда. Мать Набокова — одна из самых богатых невест России, за которой стояли сотни, миллионы золотых рублей, — потом умоляла сына присылать хотя бы на 5 долларов больше, потому что никак не могла свести концы с концами в Праге, живя в захудаленькой комнатке, которую делила с компаньонкой. Это, так сказать, физическое состояние. Но ведь кроме того была и ностальгия, которая им рвала душу. Кстати, я абсолютно уверен, что именно это и сделало Владимира Набокова великим писателем. Я не знаю, что было бы с ним, если бы он остался здесь благополучным барчуком. Первые его стихи показывают (это не мое мнение, а Зинаиды Гиппиус, знавшей толк в литературе), что при том раскладе из этого мальчика ничего хорошего выйти не могло. Страдание выплавило из него чистое золото. Это чистое золото перед нами, мы им любуемся, и оно заслуживает того.

— На музейной фотографии у 16-летнего барчука Набокова очень хитрый, надменный взгляд. Он будто говорит: «Вы меня еще вспомните».

— Надменность у него, конечно, была. Она часто свойственна молодым представителям аристократических родов. Потому что когда мальчику говорят, что его столбовому дворянству 400 лет, конечно, у него возникают комплексы собственной исключительности. Потом жизнь его ломает, ну, а потом гений осознает себя гением. Я не думаю, что у него хитрый взгляд. Умный — да. Он же — последний энциклопедист. Ходили легенды, предания, даже анекдоты о его энциклопедичности. Он мог забавлять аудиторию часами, вспоминая вещи, о которых мало, кто знал.

Но если судить по воспоминаниям современников, за внешней застегнутостью Набокова таилась детская душа, у которой, кажется, даже кожа была ободрана, и любое прикосновение вызывало боль. Он сам себя ободрал, чтобы писать, чтобы чувствовать, и на охране всего этого стояла его верная жена. Она была у него всем: секретарем, любовницей, женой, матерью ребенка, цербером, псом, который лежал на пороге и никого не пускал. Она создала ему обстановку абсолютного творчества, в которой он пребывал.

Александр Сергеевич Пушкин мог смотреть на людской муравейник сверху, иногда пошевеливая палочкой для того, чтобы муравьи бегали интенсивнее, и при этом наблюдая с совершеннейшим равнодушием: «Добро и зло приемлю равнодушно...», «Ты — царь, живи один — вот кредо». Я считаю, что единственным оправданием писателя является его активное соучастие, сострадание человеку. Не может он равнодушно наблюдать сверху за человеком.

Вы посмотрите произведения Набокова! Как это ни парадоксально прозвучит, и хотя он сам от этого отпихивался и словесно, и физически, — но у него же порок всегда наказан, у него же добродетель в конце концов себя проявляет, как добродетель! В одном из интервью испанскому телевидению он обмолвился, когда его, видно, достали разговорами по поводу его абсолютной бесчувственности: «Вы знаете, мне кажется, что в ХХI веке среди всех читающих и пишущих я буду числиться невыносимым моралистом». Поверьте, это так и будет.

Возьмем, к примеру, его скандальную «Лолиту», вокруг чего сломано так много копий и чего не могут простить ему наши моралисты. Я думаю, что это произведение, выдержанное в христианском духе. Почему? Порок — всегда порок, от того, что ты его показывать не будешь, он меньше не станет. А от того, что ты его покажешь, может увеличиться зло, но только в том случае, если ты не покажешь последствия порока. Если ты взял героя, ты обязан размотать его не только в фазе ошибок и преступлений, но и до того состояния, когда он будет черпать последствия своего поведения. Должна быть выявлена четкая причинно-следственная связь, причем не на физическом, а именно на духовном уровне, — у Набокова все это четко показано.

Мое глубочайшее убеждение — в том, что одной из причин постигших нас бед является то, что литература, которая по воздействию на народ была необыкновенно значимым явлением, породила массу негодяев, которые были выброшены в Россию и остались без авторского присмотра. Так был «выброшен» Евгений Онегин — негодяй, обозленный отказом Татьяны, — его Пушкин равнодушно оставил. Когда Онегина прогнали, сколько бед он наделал, сколько потом молодых людей соблазнил! То же произошло с Чичиковым, которого отпустили гулять по России — он до сих пор гуляет, колобродит и предлагает свои авантюры народцу, который ему охотно верит и вторит. Также были выпущены «Бесы», которые наделали много бед в нашем Отечестве. Тот же Раскольников! Вот начинается его перестройка на каторге, ну, а дальше-то что? Дальше Федор Михайлович ставит многоточие, это тема уже другого произведения. Извините, какого другого? Это все — одна тема! Он, Раскольников, еще тот же, что-то в нем забрезжило, но неизвестно, что из этого получится.

Другого мира я не хочу!


— Мораль и возмездие — это то, что Вас примирило с Набоковым?

— Нет. В определенном возрасте меня смущало и даже возмущало его старательное, сто раз подчеркнутое стояние вне христианства, отмежевание от него в зрелом возрасте — я расценивал это как предательство идеалов молодости. Но потом я понял, что все это ерунда. На самом деле, это опять способ закрыть свою душу, чтобы туда не лазали грязными руками. У восточных людей есть мудрая поговорка: «Ты сказал мне один раз, и я тебе поверил, ты повторил, и я засомневался, когда ты сказал в третий раз, я понял, что ты лжешь». Так вот, когда это повторяется на каждой странице раз 18 кряду, я понимаю, что меня старательно подводят к мысли: «Читай наоборот». У Набокова во многих местах так.

Это раздражающее нежелание сказать прямым текстом правду, эта игра — многосложная, витиеватая, закрученная, построенная на тонком контрапункте — конечно, в определенном возрасте вызывает раздражение, но потом начинаешь понимать, что это и есть его композиционный прием, с помощью которого достигается полифония, которая подкупает нас в великих произведениях музыкального свойства.

Конечно, литература, доведенная до такой степени, никогда не может быть народной. Пушкин ясен и прозрачен, он как «мороз и солнце, день чудесный», у него горизонт открыт, небо сияет голубизной, видимость на десятки километров, все хрустально-чисто и как будто вчера сделано. У Набокова этого нет. «Эти серые дожди, это серое небо, эта прозрачная холодная вода» — это петербургская школа, совершенно особенная, когда белые ночи, туманы, когда все колышется, исчезает и перетекает одно в другое, и ты уже не знаешь, где граница реальности и нереальности. Это продолжение той темы, которая некогда просто опустошила южанина Гоголя, которая сбила спонтолыку южанина Достоевского и которая была родной для тех, чей род жил здесь на протяжении нескольких поколений — например, для Александра Блока и для Владимира Набокова.

— Что Вас с ним больше всего объединяет?

— Любовь к этой земле. Я ведь тоже абориген, здесь жило много поколений моих предков. Я прекрасно понимаю, насколько это въедается в саму генную структуру, насколько вне этого все кажется жалким и неинтересным. Мне довелось не просто много ездить по стране, но и живать там, куда пошлют отца по службе — он был военным. Судьба определяла меня в разные места, и я должен сказать, что мир везде прекрасен. Бог с таким тщанием создал этот мир, с такой любовью к нам живущим, что остается только завидовать самим себе.

Существует еще одна подкупающая душу подробность — это сроднение тебя с родным ландшафтом. Как родную душу ты узнаешь среди тысяч людей, так и тут. Как гениально выразил Набоков это особое состояние души: «Здесь может идти дождь три дня, три недели, три года, не переставая, но что делать, если вода, которая валится с небес и вода моих глаз — это одно». Через вот эту влагу я и вижу мир, другого мира я не хочу!

— Александр Александрович, Вы не боитесь, что данная государством воля на землю в один момент может положить конец Вашей жизни, Вашим трудам в этой усадьбе? Вдруг какой-нибудь их отпрысков Набокова загорится желанием все это обрести?

— Бога ради. Мы же все здесь временно исполняющие обязанности. Действительно, чтобы усадьба жила, она должна иметь хозяина. Я ничего против самой идеи не имею, хотя раньше склонялся к другому мнению. Хотелось бы, чтобы они — следующие — были настоящими хозяевами, а не нуворишами, выскочками, которые не имеют ни культуры, ни интеллигентности. Может быть, они таковыми не будут, но у них будут дети, внуки, которые, вполне возможно, будут искупать своими добродетелями преступления своих отцов и дедов. Что мы об этом знаем? Этот дом за 200 лет своего существования пережил много хозяев, все они были очень разными, тем не менее усадьба жила, по-видимому, той жизнью, которая была ей первично предназначена. Бояться нечего.

— Если дом Набокова ждет своего хозяина, то кто в нем Вы — его хранитель?

— Господи, я — пенсионер, который завтра будет сидеть и пестовать свои старческие болезни и ждать финала в виде деревянного креста. Чего вокруг этого кудахтать? Так устроена жизнь.

Если Вам понравилась эта статья, расскажите о ней друзьям!




  • Комментарии

  •   Добавить комментарий

  • В блогах
  • Выставка картин Елены Курчатовой

    В библиотеке имени А. Майкова, в посёлке Сиверский, уже далеко не в первый раз открылась выставка картин сиверской художницы Елены Курчатовой. Вновь посетители библиотеки могут подолгу всматриваться в лица, запечатлённые кистью художницы. Здесь и обаятельные наши женщины, которых легко узнать, и милые детские лица. Художница пишет не только портреты, но натюрморты и пейзажи родных сиверских мест. Елена очень любит писать детские портреты, и этот мальчик с собачкой на руках притягивает взгляд не только тем, что он обаятельный внешне, но и своей душевной наполненностью. Собачка смотрит на зрителя, как бы желая с ним познакомиться, а задумчивый взгляд мальчика устремлён в своё такое интересное и насыщенное будущее. Непосредственность души ребёнка раскрывается в трогательной улыбке. Украшение портрета цветы сирени, ромашек, кашки. Очень трогательно выписана бабочка-шоколадница, нечаянно усевшаяся на цветок. Все это придаёт живость и нарядность картине. Сделать портрет своего ребёнка и оставить его в семье на долгие годы важно, ведь детки растут так быстро, что не успеваешь за ними следовать.
  • История и краеведение
  • Иллюстрации

  • Аудиозаписи

  • Полезная информация
  • Друзья
    Арт-Гатчина. Сетевая галерея искусств.

  • © Гатчинский гуманитарный портал 2002 - гг.