В поле чистом серебрится
Снег волнистый и рябой;
Светит месяц, тройка мчится
По дороге столбовой.
 
Тпрру, осадил ямщик лошадей у полосатого чёрно-белого столба с надписью: До Петербурга 69 вёрст, до Пскова 239 вёрст.

- Тпрру, окаянные, повторил он, хотя лошади вовсе не проявляли прыти: не лучших, конечно, поставили Вырской станции коней окрестные помещики Софийского уезда: Петр Демидов, Малютин, Кандалинцев, Кусовников, Григорий Демидов, отбывая, по расписанию Петербургского предводителя дворянства, земскую повинность по ямской гоньбе.

С козел слез кряжистый старик, одетый по всем правилам существующей кондиции: на голове, подстриженной в скобку, чёрная поярковая шапка, тёмно-зелёный суконный кафтан с плисовой опушкой подпоясан матерчатым кушаком, ноги обуты в сапоги, обильно смазанные дёгтем. На шапке и левом рукаве поблёскивали круглые медные знаки с изображением двуглавого орла и двух почтовых рожков.

- Пожалуйте-с, ваше благородие,- услужливо откинул он кожаную полость довольно обшарпанного тарантаса.

На земли соскочил небольшого роста смуглый молодой человек с голубыми, чуть на выкате, глазами, с большим открытым лбом. На висках слегка отмечались отрастающие бакенбарды. По его озабоченному лицу трудно было определить, что ему едва минул, двадцать один год.

- Ну вот и приехали, - сказал он, расправляя стан, ноющий от ухабов и рытвин дороги. За молодым человеком следовал высокий степенный старик, с кожаными баулами в руках. Хотя гость был без привычного городского сюртука и выглядел довольно забавно в жёлтых нанковых шароварах, в высоких сапогах и в русской рубашке с опояской, станционный смотритель тотчас узнал в нём не раз уже проезжавшего через его станцию господина Пушкина. В степенном мужчине, хотя был он без ливреи, нетрудно было узнать Никиту Тимофеевича Козлова - верного слугу, которому Сергей Львович и Надежда Осиповна Пушкины доверили с детских лет растить и учить сына жизни, уму-разуму. Они не ошиблись в своём выборе: Никита был верным дядькой их сына, утешителем во все тяжкие минуты жизни, вплоть до самой гробовой доски.

Молодой поэт высоко ценил в Никите настоящего русского человека, услужливого, но без раболепия, самобытного, неглупого, чувствующего своё достоинство. Когда лицейский товарищ барон Корф ни за что ни про что побил Никиту Тимофеевича, Пушкин разгневался, заступился за своего дядьку и вызвал обидчика на дуэль. Впрочем, Александр Пушкин с раннего возраста видел в каждом простом человеке - всё равно, кем бы он ни был - кучером, кухаркой или ямщиком, - прежде всего человека, имеющего такое же чувство достоинства, как барон Корф и другие господа.

- Как изволили доехать, ваше благородие? - приветливо, но с сознанием своего служебного положения, встретил Пушкина станционный смотритель - бодрый мужчина средних лет в длинном зелёном сюртуке, на котором поблёскивали медали на выцветших от постоянного ношения лентах.

- Как можно доехать по нашим дорогам?! Одни ухабы да непролазная грязь. А мосты! Подъезжаешь - и уже оторопь берёт. Лошади на них падают, ломают ноги, почтовые сумки и баулы подмокают.

- Как-то, - продолжал Пушкин, устало опускаясь в обитое сукном кресло, - не решившись скакать из Москвы на перекладных, я купил дешёвую коляску и с одним слугою отправился в путь. Не знаю, кто из нас согрешил перед выездом, но путешествие наше было неблагополучно. Проклятая коляска требовала поминутно починки. Кузнецы меня притесняли, рытвины и местами деревянная мостовая совершенно измучили. Целые шесть дней тащился я по несносной дороге и приехал в Петербург полумёртвым.

- А куда теперь изволите путь держать, ваше благородие?

- Далеко,в Екатеринослав.

При этих словах он подал смотрителю лист бумаги с большой сургучной печатью: "По указу Его Величества Государя Императора Александра Павловича Самодержца Всероссийского и прочая, и прочая, и прочая. Показатель сего, Ведомства Государственной Коллегии иностранных дел Коллежский секретарь Александр Пушкин, отправлен по надобностям службы к Главному попечителю Колонистов Южного Края России Г.Генералу Лейтенанту Инзову, почему для свободного проезда сей пашпорт из оной Коллегии дан ему в Санкт-Петербурге мая 5 дня 1820 года. № 2295"

Приняв с почтением бумагу, не снимая с головы форменной треуголки, положенной чиновнику четырнадцатого класса, смотритель сел за стол, на котором стояла большая чернильница с гусиным пером, песочница, ящик для денег и две шнуровые книги. Одна из них была прикреплена шнуром и сургучной печатью почтовой конторы к столу, а сам стол таким же способом прикреплён к стене, чтобы невозможно было ни от кого утаить эту книгу, назначенную для внесения жалоб и недовольствия проезжающих. Во вторую, шнуровую, книгу записывалась проходящая почта, эстафеты, курьеры и прочие проезжающие.

Пока станционный смотритель оформлял подорожные документы, Пушкин открыл дорожный баул, чтобы заплатить прогоны. С каким-то брезгливым чувством вынул он несколько ассигнаций из пачки "каиновых денег", как мысленно назвал он лежащую в бауле перевязанную тонкой бечёвкой стопку разноцветных бумажек. Да, только вчера, пятого мая, ему пришлось испить всю подслащённую горечь "милости" изверга, "Величайше указать соизволившего... выдать коллежскому секретарю Пушкину... на проезд тысячу рублей ассигнациями".

Знал молодой свободолюбивый поэт, что в этой поездке, замаскированной служебной командировкой в Екатеринослав, кроется не что иное, как ссылка, настоящая ссылка. Ведь это он, царь Александр, стоящий над законом, над совестью и честью, с яростью сказал директору лицея Энгельгардту: "Пушкина надо сослать в Сибирь. Он наводнил Россию возмутительными стихами: вся молодёжь наизусть читает их".

Только заступничество влиятельных друзей отвратило от молодого поэта, лишь начинающего жить, эту тяжёлую кару, помогло заменить какой-нибудь Нерчинск или Соловецкий монастырь откомандированием в Екатеринослав. Да что это за "откомандирование", если в бауле, рядом с "каиновыми деньгами" лежит пакет генералу Инзову, где царь, объясняя причину высылки, особое место отводит стихотворению "Вольность": "При величайших красотах замысла и исполнения, стихотворение это обнаруживает опасные начала, почерпнутые в современнных учениях или, вернее, в той анархической системе, которую неблагонамеренные люди именуют системой прав человека, свободы и независимости народов". На этом основании Пушкин поручается попечениям Инзова для укрепления заблудшего на стезе "веры и добродетели". "Питомцы ветреной судьбы, тираны мира! трепещите! А вы - мужайтесь и внемлите, восстаньте, падшие рабы!" - с горькой усмешкой вспомнил поэт слова из своей оды. Но пока тираны у неограниченной власти, а я в какой-то Выре, вдали от дома, от родных и друзей, а впереди беспросветная неизвестность и свинцовая тяжесть туч на горизонте.

"Нет, нет, нет! Сплин и хандра, уныние - не мой удел. Мне еще уготовит, быть может, судьба "затягивать петли" на шее крепостников-помещиков, лишь вспыхни в России революция", - подумал молодой поэт, бодро встряхнув курчавой головой. Эх! Чтобы развеять набежавшую тучку печали, Пушкин встал, прошёлся по комнате, расчесал свои курчавые волосы у висевшего на стене небольшого зеркала, как-то многозначительно улыбнулся своему отражению, решительно повернулся на каблуках и начал внимательно рассматривать чистое и опрятное жилище станционного смотрителя. Во всём здесь чувствовалась какая-то волшебная рука,сумевшая создать опрятность и смиренный уют в этом помещении, о котором трудно сказать: жилье ли это, или присутствие.
Во всём здесь чувствовалась какая-то волшебная рука,сумевшая создать опрятность и смиренный уют в этом помещении, о котором трудно сказать: жилье ли это, или присутствие.

А вот из-за перегородки выпорхнула и сама волшебница. В лёгком розовом платьице, с косичками, прелестная девочка лет четырнадцати. Она поставила на стол, покрытый домотканной свежевыглаженной скатертью, с цветной каёмочкой кувшинчик со сливками и нежным голосом сказала: "Папа, самовар закипает".

- "Это дочка?" - спросил Пушкин смотрителя.

- "Дочка-с, ответил он с чувством довольного самолюбия, да такая разумная, вся в покойную мать".


[ 1 ] [ 2 ]

 



© Гуманитарный портал «Гатчина»